геоКоролев - подробная карта-справочник города Королёв   Карта-справочник города Королёв  
 
Всё о городе Королёв! 26000 зданий, 5050 организаций, 495 улиц!
   Узнай свой город лучше!
   О городе  |  Карты  |  Справочник  |  Улицы  |  Биографии   Разместить рекламу  |  геоКоролёв  
главная > биографии > культура и искусство > литература > Цветаева Марина

Биографии:

Тематический указатель

Культура и
искусство

Наука и техника

Политика и общественная деятельность

Прочее

Алфавитный
указатель

а, Б, В, Г, Д, Е, ё, Ж, З,
И, й, К, Л, М, Н, О, П, Р,
С, Т, у, ф, х, ч, Ц, Ш, Щ, э, ю, я

Адресный
указатель

"Болшево"

"Комаровка"

"Костино"

"Подлипки"

"Горки"

"Текстильщик"

Все биографии ...

  Поиск
по г. Королёв:
   

Культура и искусство
 

Цветаева Марина Ивановна

Великий русский поэт
(8 октября 1892 г. — 31 августа 1941 г.)

Цветаева Марина Ивановна
М.И. Цветаева, Франция, 1939 г. Фото на паспорт перед возвращением на Родину. Из фондов мемориального дома-музея Марины Цветаевой в Болшеве.

Дом в Болшеве, где она жила с 19 июня по 10 ноября 1939 г., является городским музеем; улица г. Королёва, на которой он стоит, носит имя поэтессы (с 1993 г.)

Адресный указатель:

141075, г. Королёв,
ул. Марины Цветаевой, дом 15

Марина Цветаева родилась в Москве. Отец, Иван Владимирович Цветаев, — филолог и археолог; профессор Московского университета; в течение 25-ти лет — директор Румянцевского музея (ныне собрание музея входит в фонды Российской государственной библиотеки); основатель первого в России государственного музея — изящных искусств (сейчас Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина). От первого брака он имел двух детей — дочь Валерию и сына Андрея; вторым браком был женат на Марии Александровне (Мейн), пианистке, редкий музыкальный талант которой в полной мере не реализовался: в то время женщина могла попасть в концертный зал исключительно в качестве слушательницы. Мария Александровна стала верной помощницей своему мужу во всех делах его, связанных с созданием нового музея. Так же, как и первая жена И.В. Цветаева, рано умерла, оставив двух дочерей — четырнадцатилетнюю Марину и двенадцатилетнюю Анастасию.

Марина Цветаева в четыре года уже умела читать; с семи лет писала стихи. Имела и способности к музыке, но занималась ею неохотно. Учёба в заграничных пансионах в 1902–1905 гг. (Италия, Швейцария и Германия) дала ей прекрасное знание немецкого и французского языков.

Первый сборник "Вечерний альбом" Марина Цветаева издала на собственные средства в 1910 г. В него вошли 111 стихотворений, в большинстве своём ещё незрелые и наивные, что дало повод поэту-символисту Валерию Брюсову отозваться о них в печати не лучшим образом: "... эта непосредственность... переходит на многих страницах в какую-то "домашность". Получаются уже не поэтические создания... но просто страницы личного дневника, и притом страницы довольно пресные". Максимилиан Волошин, которому Цветаева также отдала книгу на рецензию, напротив, не увидел в "дневниковости" сборника ничего предосудительного. "Невзрослый" стих М. Цветаевой, иногда неуверенный в себе и ломающийся, как детский голос, умеет передать оттенки, недоступные стиху более взрослому... "Вечерний альбом" — это прекрасная и непосредственная книга, исполненная истинно женским обаянием", — писал он в статье "Женская поэзия", опубликованной 11 декабря 1910 г. в московской газете "Утро России". Более-менее одобрительными были и другие отзывы, в т.ч. — Николая Гумилёва. Однако именно Макисимилиан Волошин, как показало время, лучше всех "почувствовал" особенности только зарождающегося нового поэтического мира. Дружба между Цветаевой и Волошиным продлится затем долгие годы.

"Вечерний альбом", будучи, по сути, лишь пробой пера, очертил, тем не менее, контуры дальнейшего главного конфликта любовной поэзии Цветаевой: "конфликта между "землёй" и "небом", между страстью и идеальной любовью, между сиюминутным и вечным, — и шире — конфликта всей цветаевской поэзии: быта и бытия" (Саакянц А.А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. — М.:1997. — С.19).

Второй сборник — "Волшебный фонарь" (1912 г.) — подвергся гораздо более жёсткой критике (Гумилёв назвал его даже "подделкой"), и отчасти это было оправданно. Темы и интонации фактически повторяли те, что уже прозвучали в первой книге. Сама Марина Цветаева считала "Вечерний альбом" и "Волшебный фонарь" по духу одной книгой (так она писала потом в автобиографии).

В 1913–1914 гг. окончательно определится собственная творческая дорога поэта. Многие строки, написанные в это время, станут пророческими — в частности, "...Разбросанным в пыли по магазинам,// — Где их никто не брал и не берёт, — // Моим стихам, как драгоценным винам,// Настанет свой черёд". А некоторые стихи десятилетия спустя станут знаменитыми песнями и романсами ("Реквием", "Мне нравится, что Вы больны не мной..." и более поздние, 1915 г., — "Под лаской плюшевого пледа" и "Хочу у зеркала, где муть...").

Война 1914 г. почти не оставила следа в творчестве Цветаевой. Откликом на драматические мировые события стало лишь одно стихотворение с философским финалом: "Уж ветер стелется, уже земля в росе,// Уж скоро звёздная в небе застынет вьюга,// И под землёю скоро уснём мы все,// Кто на земле не давали уснуть друг другу".

Эта отвлечённость от общественных проблем объяснялась не столько переменами, произошедшими ранее в личной жизни Цветаевой (27 января 1912 г. она вышла замуж за Сергея Яковлевича Эфрона, в сентябре у них родилась дочь Ариадна), сколько тем, что для неё вообще была характерна сосредоточенность на внутреннем, а не на внешнем. Собственные переживания — та "башня из слоновой кости", в которой она предпочитала жить. Отсюда же происходила "жуткая интимность" первых стихов, в чём упрекал Цветаеву Брюсов; позднее эта "интимность" (предельная открытость, распахнутость души) переродится в экспрессию, в мощи которой из поэтов Серебряного века с Цветаевой может сравниться разве что В. Маяковский и, в какой-то степени, А. Кручёных.

Переломным годом, годом наступающей творческой зрелости стал 1916-й. Цветаева встретила его в Петербурге, и эта поездка (вторая, хотя Цветаева назовёт её "первой") многое дала ей. "<...> у всех молодых людей проборы — и томики Пушкина в руках... О, как там любят стихи! Я за всю свою жизнь не сказала столько стихов, сколько там..." (из письма Цветаевой поэту Михаилу Кузмину, 1921 г.). С Кузминым Марина Цветаева познакомилась как раз в эти три петербургские недели. Тогда же произошла её вторая встреча с Осипом Мандельштамом, положившая начало их дружбе. Отношения с Мандельштамом впоследствии прекратятся, однако в стихах и того, и другого останется след в виде своеобразного творческого диалога.

В 1916 г. укрепятся связи Марины Цветаевой с "Северными записками" — почти в каждом номере за этот год будут публиковаться её стихи. Но главным итогом петербургской поездки, по возвращении в Москву, станут изменения в творчестве: "словно стало просыпаться в её лирической героине некое московское российство — контрастом европеизму образов и ощущений, внушённых "северной столицей"" (Саакянц А.А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. — М.:1997. — С.8). В поэтику Цветаевой начали проникать фольклорные мотивы, образы и ритмика речи. Но всё это ни в коей мере не было подражанием. К народным образам Цветаева обращается как к архетипам, перерабатывая их в современные символы. Это направление её творчества достигнет вершины в поэмах "Царь-девица" (1921 г.) и "Молодец" (1922 г.).

1917-й год принёс Марине Цветаевой рождение второй дочери Ирины и почти пятилетнюю разлуку с мужем. В годы гражданской войны С.Я. Эфрон оказывается в белой армии; потом, после её разгрома, бежит в Турцию, затем в Германию и оттуда, в 1922 г., — в Чехию. Цветаева долгое время ничего не знает о его судьбе. Добровольчество ("белое" движение) ассоциируется у неё исключительно с образом собственного мужа — самоотверженного и благородного. Так в её творчестве появляются стихи, в которых воспевается белая гвардия, точнее — оплакивается, поскольку Марина Цветаева, видимо, с самого начала чувствовала, что добровольчество обречено.

В своих записях она даёт такое определение: "добровольчество — это добрая воля к смерти". Строки из стихов соответствуют этой формуле: "Белая гвардия, путь твой высок:// Чёрному дулу — грудь и висок...", "Не лебедей это в небе стая:// Белогвардейская рать святая// Белым видением тает, тает..." Стихи эти потом будут объединены в цикл "Лебединый стан" и дадут повод некоторым критикам навесить на неё ярлык "белогвардейки".

В конце 1918 — первой половине 1919 гг. для Марины Цветаевой наступает увлечение театром. В условиях тяжёлого быта, когда за продуктами приходится ездить далеко от Москвы, она бежит в мир романтики и декораций. Рождаются пьесы: "Червонный валет", "Метель", "Приключение" и "Фортуна"(осень 1918 г.), "Каменный ангел" (весна 1919 г.) и "Конец Казановы" (лето 1919 г.). Впоследствии Цветаева отойдёт от театра.

В феврале 1920 г. в Кунцевском детском приюте умерла Ирина, младшая дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона. В ноябре 1919 г. кто-то из знакомых посоветовал Цветаевой поместить детей в это заведение, чтобы они могли находиться на государственном обеспечении: в Москве был голод, и поэт с трудом, за счёт скудного заработка от продажи книг и — подчас — помощи добрых людей, содержала Алю и Ирину. Решение определить детей в приют стало роковым и привело к трагедии. Алю, вскоре тяжело заболевшую, слабую и с высокой температурой, Марина Цветаева забрала домой. Выхаживая старшую дочь, Цветаева не посещала младшую, а та в это время, будучи здоровым ребёнком, начала слабеть. Ирина умерла от голода; как писала впоследствии Ариадна Эфрон, "там просто не кормили", т.е. в приюте обворовывали детей. Чувство вины угнетало Марину Цветаеву: "Живу с сжатым горлом, на краю пропасти. — Многое сейчас понимаю: во всём виноват мой авантюризм, лёгкое отношение к трудностям, наконец, — здоровье, чудовищная моя выносливость. Когда самому легко, не видишь, что другому трудно..." (письмо В.К. Звягинцевой и А.С. Ерофееву, 20 февраля 1920 г.). "Всё во мне сейчас изгрызано, изъедено тоской... <...> И с каким презрением я думаю о своих стихах!.." (письмо В.К. Звягинцевой, 25 февраля 1920 г.). Однако именно стихи (и, конечно, выздоровление Али) помогли Марине Цветаевой вернуться к жизни.

За два месяца, с 14 июля по 17 сентября 1920 г., Цветаева написала большую поэму "Царь-девица", одно из лучших своих произведений. Платформой послужила одноимённая сказка Афанасьева, но Цветаева взяла из неё лишь некоторые сюжетные линии. Она ввела в поэму новых героев, усложнила фабулу и характеры — можно сказать, создала свой собственный лирический эпос. В конце 1920 г. была окончена поэма "На Красном Коне", а затем, в конце февраля 1920–го г., начата работа над поэмой-сказкой "Егорушка". Если бы это произведение было завершено, оно стало бы, вероятно, самым большим как по объёму, так и по широте замысла. Но Марина Цветаева, написав три главы "Егорушки", остыла к поэме, и, вернувшись к ней в 1928-м г., снова оставила работу.

О том, что её муж, Сергей Эфрон, жив, она узнала 14 июля 1921 г., получив от него первую весть. Вскоре было принято решение ехать к нему. Она не колебалась, но некоторые опасения всё же высказала в письме к Илье Эренбургу: "Вы должны понять меня правильно: не голода, не холода... я боюсь, — а зависимости. Чует моё сердце, что там на Западе люди жёстче. Здесь рваная обувь — беда или доблесть, там — позор" (2 ноября, 1921 г.). О Москве, в то же время, Цветаева писала: "Она чудовищна. Жировой нарост, гнойник. На Арбате 54 гастрономических магазина: дома извергают продовольствие. Всех гастрономических магазинов за последние три недели 850... Люди такие же, как магазины: дают только за деньги. Общий закон — беспощадность. Никому ни до кого нет дела. Милый Макс, верь, я не из зависти, будь у меня миллионы, я бы всё же не покупала окороков. Всё это слишком пахнет кровью. Голодных много, но они где-то по норам и трущобам, видимость блистательна" (из письма М. Волошину, 20 ноября 1921 г.).

В мае 1922 г. Марина Цветаева вместе с дочерью приехала в Берлин, где они должны были встретиться с Сергеем Эфроном. Он задерживался, пытаясь устроить их будущую жизнь в Чехии, и в ожидании завершения этих хлопот, Цветаева провела в Берлине более 2-х месяцев. Это было время её интенсивного общения с русскими писателями-эмигрантами Андреем Белым и Ильёй Эренбургом. Также в Берлине началась её эпистолярная дружба с Борисом Пастернаком, который восторженно отозвался о втором московском издании цветаевского сборника "Вёрсты", вобравшего в себя стихи 1917–1920 гг. Пастернака Цветаева назовёт "братом в поэзии", как Анну Ахматову уже назвала "сестрой", и посвятит ему много прекрасных стихотворений (одно из самых известных — "Рас — стояние: вёрсты, мили...// Нас рас — ставили, рас — садили, // Чтобы тихо себя вели// По двум разным концам земли..."). В Германии Цветаева успела наладить связи с издателями, и до конца 1922 г. её произведения вышли в берлинских "Сполохах", "Эпопее", "Голосе России", "Русской мысли"; были публикации в рижском журнале "Сегодня" и парижских "Современных записках". Рецензии на произведения Цветаевой, выходившие в это время за рубежом, были благожелательными. В России, где Цветаеву пока ещё печатали, отклики, за редким исключением, становились всё более и более негативными. Осип Мандельштам в статье "Литературная Москва" (журнал "Россия") назвал поэзию Цветаевой "богородичным рукоделием"; Валерий Брюсов посчитал "Стихи к Блоку" стихами, написанными под православные молитвы; Борис Лавренёв обвинил Цветаеву в истеричности и т.д. Книга "Вёрсты" (1-е издание, со стихами 1916 г.) вызвала у некоторых критиков совсем уж безудержный поток острословия: С. Родов выпустил статью под названием "Грешница на исповеди у Госиздата".

Весь конец 1922 г., уже поселившись в Чехии, Марина Цветаева работала над "лютой", как она сама выразилась, вещью — поэмой "Молодец". Как и в случае с "Царь-девицей", сюжет был взят у Афанасьева (из сказки "Упырь"). Своей задачей Цветаева определила "вскрыть суть сказки, данной в костяке", "расколдовать вещь" (из статьи "Поэт о критике", 1926 г.). Стих поэмы отрывист; он задаёт ритм, который современники справедливо обозначили как "пляс", "вихрь". Предложения зачастую состоят из одного слова — "выкрикнутого", ибо оно отделено от других восклицательным знаком. Позднее, уже во Франции, Марина Цветаева переведёт "Молодца" на французский язык — точнее, напишет заново, но успеха этот перевод иметь не будет.

В Чехии Марина Цветаева постепенно станет отходить от малых форм лирики к крупным. Здесь созреет замысел трагедии "Тезей" (и в 1923 г. начнётся большая работа над ней) и будут созданы "Поэма Горы" и "Поэма Конца" (1924 г.).

1 февраля 1925 г. сбылась давняя мечта Марины Цветаевой о сыне: родился Георгий Эфрон (домашнее прозвище — Мур). Поглощённость в материнские заботы не мешала ей, впрочем, интенсивно работать. Рождаются поэма "Крысолов" (будет окончена во Франции в конце 1925 г.) и очерк о Валерии Брюсове "Герой труда" (1925 г.). Кроме того, Марина Цветаева вместе с В.Ф. Булгаковым редактирует пражский альманах "Ковчег".

Переезд во Францию 1 ноября 1925 г. объяснялся попыткой хоть как-то устроить по-прежнему тяжёлый быт и желанием дать детям необходимую среду для их воспитания и образования. Однако жизнь на парижской окраине была не легче, чем на пражской (к тому же, как и в Чехии, во Франции Цветаевой часто приходилось менять место жительства — отчасти из-за неподходящих условий, отчасти из-за неуживчивости поэтессы с соседями и квартирными хозяйками). Но здесь, несомненно, было больше людей, которые могли бы оказать ей помощь — в т.ч., материальную.

Эмигрантская пресса в Париже встретила Марину Цветаеву поначалу доброжелательно. Поэт оказалась в центре внимания; её литературные вечера имели успех. В 1926 г. была опубликована статья "Поэт о критике", в которой Марина Цветаева вывела формулы: "поэт — утысячерённый человек" и "равенство души и глагола — вот поэт". Эта же публикация нажила ей недругов из-за бескомпромиссности, с которой Цветаева вынесла приговор критике, отказав ей, по сути, в праве на существование: "Чем рассказывать мне, что в данной вещи хотела дать — я, лучше покажи мне, что сумел от неё взять — ты". Иван Бунин и Зинаида Гиппиус, чьи имена Цветаева упомянула в статье в негативном ключе (Бунина — за неприятие Есенина, а Гиппиус — за "недоумение" перед синтаксисом Пастернака) при случае резко ответили на эти выпады. Когда Сергей Эфрон издал первый выпуск литературно-публицистического журнала "Вёрсты", Бунин в печати назвал издание нелепой, скучной и дурного тона книгой; осудил журнал за превознесение до небес новой литературы "в лице Есениных и Бабелей", а о Цветаевой упомянул вскользь, заявив, что любой "за пятачок" угадает, чем она "блеснула" на сей раз. Гиппиус свою враждебность к Цветаевой выразила, обрушившись с критикой на "Поэму Горы". Постепенно литературный Париж проявлял всё меньше понимания по отношению к творчеству Марины Цветаевой, в чём виновата была не только способность поэтессы наживать себе врагов, но и смена политических взглядов её мужа. Сергей Эфрон стал открыто поддерживать советскую власть, что отвернуло от него многих русских эмигрантов. Отношение к нему было перенесено и на отношение к его жене. Её произведения стали реже публиковать, зачастую — с грубыми купюрами. За ней самой закрепилось прозвище "большевичка" (такое же несправедливое, как "белогвардейка").

Последняя отдельная книга стихов Марины Цветаевой ("После России") вышла в Париже в 1928 г.

В 1930 г. была начата "Поэма о Царской Семье" (поправлена в 1936 г.). Берясь за этот труд, Цветаева вполне отдавала себе отчёт в том, что это произведение не имеет шансов на публикацию; о поэме она писала: "Не нужна никому. Здесь не дойдёт из-за "левизны" ("формы", — кавычки из-за гнусности слов), там — туда просто не дойдёт, физически..." (из письма Р.Н. Ломоносовой, 1 февраля 1930 г.). И всё же работу воспринимала как долг. Зная трагический финал жизни царя Николая II и его семьи, Цветаева считала себя обязанной создать своеобразный реквием погибшим. "Поэма о Царской Семье" утрачена; полностью сохранился лишь фрагмент под названием "Сибирь".

Во Франции Мариной Цветаевой были написаны также такие поэмы, как: "С моря" (1926 г.), "Попытка комнаты" (1926 г.), "Лестница" (1926 г.), "Поэма Воздуха" (1927 г.), "Перекоп" (1939 г.), а, кроме того, ряд прозаических произведений.

15 марта 1937 г. дочь Марины Цветаевой, Ариадна Эфрон, уехала из Франции на родину, которая теперь называлась СССР. В начале октября того же года в Советский Союз бежал Сергей Эфрон, который ещё с 1931 г. служил во внешней разведке НКВД (о чём Марина Цветаева в течение нескольких лет просто не знала, а узнав, приняла как неизбежное: её муж много лет мечтал о возвращении на Родину и таким образом, вероятно, пытался заслужить это право). Сама Цветаева предчувствовала, что отъезд в СССР может стать для неё гибельным: "...Там мне не только заткнут рот непечатанием моих вещей — там мне их и писать не дадут" (письмо А.А. Тесковой, 1932 г.). Но после того, как дочь и муж уехали, она приняла решение ехать вслед за ними.

В эмиграции Марина Цветаева провела в общей сложности 17 лет. Позднее, в обращении к Л.П. Берии 23 декабря 1939 г. (после ареста близких), она писала: "Причины моего возвращения на родину — страстное устремление туда всей моей семьи: мужа   Сергея Эфрона, дочери — Ариадны Эфрон <...> и моего сына Георгия, родившегося заграницей, но с ранних лет страстно мечтавшего о Советском Союзе. Желание дать ему родину и будущность. Желание работать у себя. И полное одиночество в эмиграции, с которой меня уже давным-давно не связывало ничто".

18 июня 1939 г. Марина Цветаева вместе с сыном въехала в страну и вслед за тем, 19 июня, прибыла в Болшево, в дом по адресу: пос. "Новый быт", д. 4/33. Фактически это была дача НКВД, на которой жили две семьи — Эфроны и Клепинины (Николай Андреевич Клепинин был товарищем С.Я. Эфрона по совместной работе в Париже). Дом этот, с двумя отдельными входами, имел общую гостиную, так что обе семьи обедали вместе.

В дневниковых записях 1940 г. Марина Цветаева описывает свой болшевский период так: "Постепенное щемление сердца. Мытарства по телефонам. <...> Живу без бумаг, никому не показываюсь. <...> Моё одиночество. Посудная вода и слёзы. Обертон — унтертон всего — жуть. Обещают перегородку — дни идут. Мурину школу — дни идут. И отвычный деревянный пейзаж, отсутствие камня: устоя. Болезнь С. (Сергея Эфрона — примеч. авт.). Страх его сердечного страха. Обрывки его жизни без меня, — не успеваю слушать: полны руки дела, слушаю на пружине. Погреб: 100 раз в день. Когда — писать??".

Вскоре Марина Цветаева узнала об аресте своей сестры Анастасии. Пока Эфроны и Клепинины жили в Болшеве, ночами часто приезжали машины и увозили с дачи всех взрослых, за исключением поэта. С конца 1938 г. аресты репатриантов в СССР не были редкостью, и об этом знали. По воспоминаниям Софьи Николаевны Клепининой, "все понимали, что стихийное это бедствие, как лавина, может захватить каждого, оказавшегося на её пути. Более того — взрослые (а это всё население дома, кроме нас с Муром) были (я теперь это точно знаю) готовы к тому, что и им придётся разделить судьбу многих ни в чём не повинных людей, разве только повинных в чрезмерной любви к своей Родине. Ждали каждую ночь, хотя днём старались делать вид, что всё в жизни идёт как надо. Можете Вы представить себе ту атмосферу тревоги, напряжённости, страха, которую тщательно пытались замаскировать деловитостью, серьёзностью, занятостью?" (С.Н. Клепинина, письмо к А.И. Цветаевой от 16 мая 1982 г.).

В Болшеве Марина Цветаева работала над переводами стихов М.Ю. Лермонтова на французский язык ("Предсказание", "Опять народные витии..", "Нет, я не Байрон...", "Выхожу один я на дорогу", "Любовь мертвеца", "Прощай, немытая Россия" и др.). Она редко выходила из своей комнаты, почти всё время курила и подчас "производила впечатление полной отстранённости от всего, что её окружало, словно между нею и окружающим была какая-то дистанция; словно чтобы услышать обращённый к ней вопрос и ответить на него, ей требовалось от чего-то отключиться, затем к чему-то подключиться и только после этого общение с окружающими становилось, выражаясь современным языком, синхронным" (из воспоминаний С.Н. Клепининой). В дневниковых записях Марины Цветаевой, о которых уже упоминалось, есть такие строки: "Никто не видит — не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк, но их нет, п.ч. везде электричество. Никаких "люстр"... Я год примеряю — смерть. <...> Я не хочу — умереть, я хочу — не быть. Вздор. Пока я нужна... <...> Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено".

27-го августа 1939 г. в болшевском доме арестовали Ариадну Эфрон. Менее, чем через два месяца, — 10 октября 1939 г. — здесь же был арестован Сергей Эфрон. В ночь с 6-го на 7-е ноября того же года последовали аресты Николая Андреевича Клепинина и его жены Антонины Николаевны Клепининой. Дача в Болшеве опустела. Марина Цветаева с сыном продолжала здесь жить до 10-го ноября: "Мы <...> остались совершенно одни, доживали, топили хворостом, который собирали в саду. <...> На даче стало всячески нестерпимо, мы просто замерзали, и 10 ноября, заперев дачу на ключ <...>, мы с сыном уехали в Москву к родственнице (Елизавете Яковлевне Эфрон — примеч. авт.), где месяц ночевали в передней без окна на сундуках, а днём бродили, потому что наша родственница давала уроки дикции и мы ей мешали" (из обращения М.И. Цветаевой к секретарю Союза писателей П.А. Павленко от 27 августа 1940 г.).

Наступала зима 1939 г.; у Марины Цветаевой не имелось ни тёплой одежды, ни обуви, ни одеял. Багаж из Франции, который был выслан на имя Ариадны Эфрон, был, вероятно, задержан на таможне. 31–го октября из Болшева М.И. Цветаева направила письмо в следственную часть НКВД с ходатайством о выдаче ей этого багажа. Вещи были получены только в конце июля 1940 г. и лишь после того, как Ариадна Эфрон была осуждена ОСО НКВД на 8 лет лагерей без конфискации имущества. Зиму пришлось "преодолевать" в тяжелейших психологических и физических условиях, кочуя по разным квартирам. Вначале, как уже говорилось, это была тесная квартирка Е.Я. Эфрон; потом — съёмная комната в Голицыне неподалёку от дома отдыха Литфонда, где коллеги-писатели смогли устроить Цветаевой и её сыну, по крайней мере, питание; потом — снова Москва и всё те же съёмные комнатки-каморки... Чтобы хоть как-то заработать на жизнь, Марина Цветаева, по её собственному признанию, "работала не покладая рук". Это были переводы: с английского (две баллады о Робин-Гуде), с грузинского (три поэмы Важа Пшавела), с болгарского (стихотворения Е. Багряны, Н. Ланкова и Л. Стоянова), с французского ("Плаванье" Бодлера), с немецкого (народные песни) и т.д. При этом поэт не оставляла попыток спасти мужа и дочь. 23 декабря 1939 г. было направлено первое обращение к Л.П. Берии, в котором Марина Цветаева — тщетно — взывала о справедливости. 14 июня 1940 г. она обратилась к Берии снова — на сей раз с просьбой о свидании с Сергеем Эфроном, чьё нездоровье внушало ей тревогу и страх. Но и в этой просьбе ей было отказано. С мужем они так и не увиделись.

Болшевскую дачу Марина Цветаева посетила последний раз в конце марта 1939 г. Она была всё ещё прописана в Болшеве; там же оставались книги, мебель и всё хозяйство. В этот приезд выяснилось, что дача взломана, и в двух комнатах Эфронов поселился начальник местного поселкового совета. "Тогда я обратилась в НКВД и совместно с сотрудниками вторично приехала на дачу, но когда мы приехали, оказалось, что один из взломщиков — а именно начальник милиции — удавился, и мы застали его гроб и его — в гробу. Вся моя утварь исчезла, уцелели только книги, а мебелью взломщики до сих пор пользуются, потому что мне некуда её взять" (из обращения к П.А. Павленко, 27 августа 1940 г.). И далее, в том же документе, — " На возмещение отнятой у меня взломщиками жилплощади мне рассчитывать нечего: дача отошла к Экспортлесу, вообще она и в мою бытность была какая-то спорная, неизвестно — чья, теперь её по суду получил Экспортлес. Так кончилась моя болшевская жилплощадь".

В конце 1939 г. в Гослитиздате Марине Цветаевой предложили подготовить небольшой сборник её стихов. Она взялась за этот труд и завершила его, но один из рецензентов, К.Л. Зелинский, поставил сборнику, а заодно и автору, такие "диагнозы": "... клиническая картина искривления и разложения человеческой души продуктами капитализма в его последней особо гнилостной фармации", "мысли и образы говорят о том, что поэт целиком находится во власти буржуазных предрассудков в своих воззрениях на действительность". В результате, книга не вышла; скудно печатались и переводы (при том, что их заказывали издательства). Последней работой для Цветаевой стали некоторые стихотворения великого испанского поэта Федерико Гарсиа Лорки, которые она перевела на французский и русский языки.

Летом 1941 г., когда началась война, Марина Цветаева решила эвакуироваться из Москвы. Группа литераторов отправлялась в Чистополь и Елабугу (Татарская АССР), и Цветаева запаслась рекомендательными письмами в Татарское отделение Союза писателей и Татиздат. В Казань она не попала, и письма не пригодились. В Чистополь пускали уже только родственников тех, кто эвакуировался прежде. Оставалась Елабуга, в которой не было ни работы, ни знакомых людей. Марина Цветаева вместе с сыном 18 августа 1941 г. поселилась здесь, но 24 августа уехала в Чистополь — хлопотать о переезде туда.

26 августа в парткабинете горсовета состоялось собрание эвакуированных писателей, на котором решался вопрос о прописке поэта в Чистополе. Марина Цветаева вынуждена была, стоя перед всеми, объяснять, почему она должна жить именно в этом городе, где она просит устроить её на работу судомойкой. Большинством голосов литераторы проголосовали за прописку поэта. 28 августа Цветаева вернулась в Елабугу, к сыну. 31 августа, оставшись одна (ушли по своим делам и хозяева, и Георгий Эфрон), она повесилась в сенях елабужского дома.

Известно, что мысль о самоубийстве не единожды приходила в голову Марины Цветаевой. Доказательства тому — записи в дневниках и письма разных лет. Версия о том, что большая часть вины за случившееся лежит на сыне великого поэта — Георгии Эфроне, у которого были весьма сложные отношения с матерью, — представляется поверхностной и несостоятельной. Вероятно, допустимо говорить о совокупности многих причин, приведших к трагедии. Среди них — арест дочери и мужа, нищета, невозможность заниматься собственным творчеством, страх перед немецкой оккупацией, отсутствие дружеской руки и плеча, на которое хотелось бы опереться, — наконец, абсолютная душевная беззащитность самой Марины Цветаевой.

Источники:

  • Саакянц А.А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. — М.: 1997.
  • Болшево: альманах/Гл. ред. Ю.А. Тёшкин. — 1992. — №2.

Улица Марины Цветаевой
Улица Марины Цветаевой в Болшеве.
Фото геоКоролёв, 2010 г.

Улица Марины Цветаевой
Улица Марины Цветаевой в Болшеве.
Фото геоКоролёв, 2010 г.

дом-музей Марины Цветаевой в Болшево, город Королёв
Дом-музей Марины Цветаевой
в Болшеве.

комната Марины Цветаевой в доме музея в Болшево города Королёв
Комната Марины Цветаевой
в болшевском доме.

отец Марины Цветаевой
Отец Марины Цветаевой —
Иван Владимирович Цветаев,
1903 г.

Марина Цветаева и С.Я. Эфрон
Марина Цветаева
с мужем Сергеем Эфроном,
1911 г., Москва

портрет Марины Цветаевой с дочерью Алей
Марина Цветаева с дочерью Алей,
1916 г.

экспонат музея Марины Цветаевой в Болшево
Обложка поэмы "Царь-девица",
1922 г.

портрет Марины Цветаевой
Марина Цветаева,
1920-е гг., Чехия
.

портрет Марины Цветаевой
Марина Цветаева,
1928 г.,
Понтайак, Франция
.

Все фото из фондов
мемориального Дома-музея
Марины Цветаевой в Болшеве.

Положение на карте:

Что посмотреть ещё

Карта сайта  |  Правовая информация  |  геоКоролёв  |  Контакты

Все права принадлежат проекту "геоКоролёв" © 2006-2017


Рейтинг@Mail.ru 


Сообщить об ошибке

Добавьте к сообщению Ваш e-mail,
если хотите получить ответ

  Отправить